Главная Контакты В избранное
Подписаться на рассылку "Миры Эльдара Ахадова. Стихи и проза"
Лента новостей: Чтение RSS
  • Читать стихи и рассказы бесплатно

    «    Ноябрь 2017    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     12345
    6789101112
    13141516171819
    20212223242526
    27282930 
    Ноябрь 2017 (2)
    Октябрь 2017 (6)
    Сентябрь 2017 (6)
    Август 2017 (2)
    Июль 2017 (8)
    Июнь 2017 (6)

    Новости партнеров

    Названы место и дата прощания с Дмитрием Хворостовским
    Прощание с оперным певцом Дмитрием Хворостовским состоится в понедельник, 27 ноября, в Концертном зале имени П.И.Чайковского, сообщила РБК директор певца Анна Ильина.Ушёл из жизни Дмитрий Хворостовский
    В среду утром в Лондоне скончался советский и российский оперный певец Дмитрий Хворостовский.Минобороны заявило о скором разгроме ИГ на востоке Сирии
    В Минобороны подчеркнули, что западный берег Евфрата в ближайшее время будет полностью освобожден правительственными войсками, что позволит завершить операцию по разгрому остатков ИГ.

    Реклама

  • МИХАЛНА

     Опубликовано: 28-10-2015, 22:08  Комментариев: (1)
    Живет возле 448 скважины наш человек – медведица по имени Михална. Берлога у неё там. Родные места. Сама скважина – на лесной поляне, а берлога медвежья – рядом, в лесу, возле речки. Рожает в год и через год то одного, то двух малышей. Возится с ними. Жизни учит. То на речку отведет – рыбу ловить, то на карьер песчаный – с горки кувыркаться. Людей, которые часто бывают в тех местах, она издали узнает, чует. Не трогает. И они не беспокоят её, особенно – малышей.
    Вот городские порой дискуссии устраивают: как человеку со зверем на земле уживаться. А зря. На Михалну бы глянули: нет никаких таких проблем. Знает она, что свои люди не тронут ни её, ни детишек. Разве что сладкого оставят возле скважины. А чужих - она сама туда на пушечный выстрел не подпустит! И не только людей, но и медведей!
    Был такой случай пару лет назад: горели летом леса возле Урала. И хлынули оттуда местные медведи-погорельцы в нашу Сибирь-матушку-заступницу. Сказывают, явились к Михалне два чужеземных медведя. Оба – красавцы. Видать, посвататься решили к нашей «невестушке». Не по нраву пришлись чужаки Михалне. Даром, что тоже медведи. И пришлось им по-добру, по-здорову, уходить куда подальше от нашей 448-ой скважины.
    Прежде, чем зимовать, обходит она свою скважину по кругу: метки желтые оставляет, снег утаптывает: мол, не трожьте до весны, хозяйское всё. Увижу, что тронули: накажу. И спать ложится. Придут люди, увидят, что утоптано вокруг, да помечено хорошенько: гостинцев Михалне оставят и – восвояси. Так и живём пока.
    Снова вспоминаю тот день, когда меня приняли в Красноярскую краевую писательскую организацию. Чем мне дороги те воспоминания? Тем, в первую очередь, что на тот момент, несмотря на все писательские распри в Москве и в целом по стране, красноярская писательская организация была едина. Благодаря титаническим усилиям Виктора Петровича Астафьева и его сподвижников она тогда еще существовала. Именно в том виде, в каком возникла в 1946 году. То есть, голосовали тайным голосованием «за» или «против» приема меня в союз писателей все писатели, какие были в организации на тот момент. А было их на тот момент в союзе всего около сорока человек - начиная с 1946 года и считая вместе с уже умершими к тому дню... Мой членский билет от 05.06.1998 года имеет номер 43. То есть, до меня в организацию за 52 года её существования было принято всего 42 человека. Теперь это – памятная реликвия, потому что писательская организация вскоре распалась на части, не выдержав политического давления событий, происходивших в стране, чьих-то амбиций и всего прочего, не имеющего, в принципе, прямого отношения к собственно писательскому труду и литературным процессам. Но я горжусь тем, что в моем приеме тогда участвовала не какая-то часть, а все писатели красноярского края. И тем, что решение считать меня своим собратом по перу, было общим, независимым от решения какой-то одной группы.
    А первым с момента основания руководил нашей писательской организацией Сергей Венедиктович Сартаков (впоследствии - секретарь правления Союза писателей СССР, Герой Социалистического Труда и лауреат Государственной премии СССР). В дальнейшем ее возглавляли Н. С. Устинович (1957–1962), А. И. Чмыхало (1963-1976), Н. И. Волокитин (1976-1979, 1994-1996), В. Н. Белкин (1979-1989), А. Н. Немтушкин (1989-1991), О. С. Корабельников (1991-1993) и Сергей Константинович Задереев (1996-2000), при котором и состоялся мой приём. Помню и всегда буду помнить с глубокой благодарностью тех, кого застал при жизни: Виктора Петровича Астафьева (1924 - 2001), Марию Семеновну Астафьеву-Корякину (1920 - 2011), Анатолия Ивановича Чмыхало (1924 - 2013), Романа Харисовича Солнцева (1939 - 2007), Зория Яковлевича Яхнина (1930 - 1997), Алитета Николаевича Немтушкина (1939 - 2006), Петра Павловича Коваленко (1923 - 2013), Михаила Глебовича Успенского (1950 - 2014)… Вечная им память.
    Нередко с теплом вспоминаю и тех, кому дай Бог здоровья и вдохновения ещё на долгие годы: Аиде Петровне Фёдоровой, Эдуарду Ивановичу Русакову, Николаю Ивановичу Волокитину, Владлену Николаевичу Белкину, Марине Олеговне Саввиных, Олегу Сергеевичу Корабельникову, Александру Илларионовичу Щербакову, Александру Ивановичу Астраханцеву, Владимиру Яковлевичу Шанину, Анатолию Ефимовичу Зябреву, Анатолию Ивановичу Третьякову…
    Конечно, прошлого не вернуть. Но всё-таки иногда, вспоминая день своего вступления в красноярское писательское братство, я продолжаю сожалеть о том, что этого братства больше нет и, видимо, никогда уже не будет… А всё-таки: может быть, возродится когда-нибудь?
    Кто ты? Каков ты? Откуда взялся? Куда направляешься, о, великий главный Маркшейда? Ты возникаешь из небытия памяти и проходишь в своём чёрном кителе с золотыми погонами, сияющими бахромой, с аксельбантами на груди, увешанной значками всемогущего властелина маркшейдеров, словно бронзово-латунный угломер с буссолью на карданном подвесе или изящная французская астролябия с полулимбом. В зале между рядами кресел два прохода. Ты совершаешь по одному из них торжественный передний проход, затем разворачиваешься на девяносто градусов, продвигаешься вдоль первого ряда, сворачиваешь ещё на девяносто градусов и завершаешь своё шествие задним проходом. Тебя знают все. Каждый старается произвести на тебя хотя бы малейшее впечатление, хоть как-то запомниться. Но затемнённые стёкла-хамелеоны твоих очков вырезанных из ценнейших пород тропических деревьев надёжно скрывают от народа твой великолепный мудрый взгляд.
    Ты всходишь на сцену, раскрываешь свой роскошный перламутровый тубус, разворачиваешь длинный белый язык широченного чертежа, который тут же подхватывают нукеры своего сюзерена, главы крупнейшего добывающего предприятия государства, и начинаешь степенную речь на птичьем языке из жизни, понятной одним лишь маркшейда, находящимся в зале. А за высокими, вытянутыми окнами, кружась и сверкая, медленно падает радужно-солнечная снежная пыль. Конец декабря. Семинар сибирских маркшейдеров в блистающем дворце среди заснеженного соснового бора… Как давно это было…

    ДОРОГА

     Опубликовано: 1-04-2014, 06:26  Комментариев: (3)
    Мы переехали в новое помещение несколько дней назад. Как обычно в таких случаях, стены после строителей и маляров совершенно пусты. Ребята подумали и решили заполнить пустое пространство картой, тем, что привычно и понятно каждому из нас. Нашли в электронном виде карту Ямала, распечатали её на плоттере и повесили на стену.
    Ну, висит и висит. Но неймётся маркшейдерам и геодезистам. То один подойдёт, посмотрит, то другой начнёт разглядывать, изучать по карте северные места обитания нашего... через некоторое время и я не выдержал, подошёл. Как же – это ведь карта! Где-то там, на ней, находимся сейчас и мы сами. Стал разглядывать, читать, и взгляд сам невольно потянулся туда, где когда-то бывал. Вдруг замечаю на карте легкий пунктир – зимнюю дорогу от одного месторождения до другого, от одного поселка к другому, от одной скважины к другой…
    Так, это же моя дорога! Это же я её проложил, отвел под нее когда-то землю, узаконил в местных органах власти и прошел первым от начала до конца весь путь! Тонкая пунктирная линия, словно венка у виска забилась, запульсировала внезапно. Забилось чаще сердце моё, запело, вспомнило. Вот она, пурга: метет – ни зги не видать. Мы идём в эту пелену снега и сумасшедшего ветра, зная, что впереди - ни следа. Страшно идти первым? Конечно, страшно. «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Только некогда об этом задумываться, надо смотреть вперёд, сверяясь с картой и тусклым экраном навигатора, надо руководить движениями вездеходчика, надо быть спокойным в любой ситуации, вселяя в своих товарищей уверенность, даже тогда, когда её не хватает самому.
    А люди! Какие люди рядом! Простые, открытые, обыкновенные и в то же время – потрясающе красивой души люди. Хозяйственный обстоятельный азербайджанец Гамза и Денис-молдаван – вечно чумазый танкист-вездеходчик, отчаянный любитель одесских анекдотов цыган Ванька Куцуров – дорожник-строитель и мешковатый русский увалень бульдозерист Серёга Борщов, спасший мне жизнь… И другие были. И немало их было. И каждому из них – низкий поклон.
    Я писал о них и ещё напишу, потому что они достойны того, чтобы о них знали и помнили. Тонкий пунктир на карте – дорога, это и их след на земле…
    Это случилось почти двадцать лет назад. Ранней весной, находясь в экспедиции на маршруте в саянской тайге, я потерял паспорт. Выронил. Где и когда именно – установить не представлялось возможным, потому как пропажа обнаружилась явно гораздо позже момента потери. А тайги вокруг – море. А море – это покруче стога сена с иголкой в нём. Где уж там найти какой-то отдельно взятый документ размером с ладонь?
    Глава первая

    Теплоход приближался к порогам на широкой раздольной, как рояль под сибирскую песню, дивноводной реке. И чем ближе становились пороги, тем осторожнее двигалось судно. Рулевой внимательно следил за бакенами с левой и правой стороны корабля, указывающими фарватер - наиболее безопасное направление для прохождения порогов.

    И в тот самый момент, когда в непосредственной близости от теплохода слева и справа вовсю забурлила речная вода, омывающая опасные камни, перед капитанской рубкой замаячили три нескладные, но весьма живописные мужские фигуры. Две из них можно было бы назвать рослыми. Причем, в том, что повыше - угадывалось некоторое сходство с поэтом Маяковским плакатного образца, с руками кувалдами и волевым подбородком бунтаря-горлопана, второй - больше напоминал лохнесского переростка, охраняемого британским законом о защите прав динозавров: маленькая детская голова в очочках а-ля "гарри потер" и длинное-предлинное тельце с аккуратным арбузиком живота где-то посредине пути между лианами рук и ног.

    Внешность третьего запоминалась сразу и навсегда: Его никогда ни с кем не путали даже те, кто ни разу прежде не видел ни на одной фотографии эти семь пудов живого веса, лысину, усы, дымчатые очки и стать борца - сумоиста. Ростом он уступал обоим своим двухметровым приятелям, понимая, однако, что его183 см - это тоже не так уж и мало. Звали их очень просто: поэт-трибун Ермолай Егорович Топорищев, эстет-прозаик Максимилиан Иоаннович Соловейчик и детский писатель Мустафа Ибрагимович Ямальский. Дружно размахивая руками в разные стороны, они изливали в пространство свой откровенный поэтический восторг от лицезрения открывающихся речных видов, совершенно не замечая отчаянной жестикуляции рулевого.
    Прошлой зимой собралось в Минусинске на заседание руководство края, составляющего десятую часть территории России. И говорили на нем об одной очень важной персоне – о минусинском синьоре Помидоре. Такой уж это особый помидор, единственный в своем роде.

    Когда-то «царские сатрапы» сослали молодого Ильича в Сибирь, в Шушенское. Видно не знали они в своём сыром промозглом Петербурге о том, что не так уж страшны сибирские края, что есть в них такие благодатные, райские, поистине курортные места, как Шушенское и Минусинск, который хоть и чуть севернее, но почти рядом.

    И жара летом здесь стоит такая, что совершенно спокойно в открытом грунте вырастают и арбузы, и дыни, и гигантские тыквы, и вишня, и абрикосы… А уж о помидорах что говорить? Агромадных размеров сочные местные помидоры, никакому Узбекистану с ними не сравниться! Вот же повезло будущему вождю мирового пролетариата! Он ведь и жену сюда перевез, и тёщу, и служанку на зарплату «царского изгнанника» нанял! Здесь ему: и грибы-ягоды, и охота, богатая добычей, и коньки зимой, и пляжи летом – кто б нас так удачно сослал, в ножки бы поклонились. В швейцариях-то Ульяновым явно было куда тяжелее.
    Ножки вы мои, ноженьки!
    Да как же я вас не люблю!
    Топчу вас, топчу,
    Нахрачу и нахрачу, а вы всё терпите.

    По разным буеракам, сусекам да грязюкам таскаю, об пеньки да коренья спотыкаю, об пороги генеральские оббиваю, мучаю, мучаю вас, ноженьки мои бедные, усталые, безотказные. Чего ж вы только ни натерпелись от меня, беспутного хозяина вашего, от владыки вашего, самодержца самодурского, вечно пьяного да голодного, насмешного да потешного, битого расперебитого, самому себе единственного да вам завалящего.

    НА ЧАПЕ

     Опубликовано: 3-04-2011, 13:41  Комментариев: (0)
    Жила-была речка Чапа. Далеко жила, на самой границе Эвенкии и Северо-Енисейского района. Веселая она была, особенно летом, когда чистая, прозрачная вода шумит, омывая здоровенные гладкие валуны. Довольно широкая – метров от сорока до ста. На югах такие даже реками называют, а здесь – так, речка и всё. Извилистая, порожистая, с высокой изумрудной травой по берегам, с трескучими кедровками на ветках деревьев, с пушистыми лиственницами, с шуршащей, летящей на ветру, но не улетающей до поры до времени, березовой листвой…

    Впрочем, почему «жила-была»? Она и сейчас на месте. Только нас там нет. А в то давнее, советское ещё время, ехали мы на Чапу порыбачить. На двух «Уралах». Надежная машина – «Урал». Дорога на Чапу только для такой машины и проходима была. Для всего остального – такие колеи непролазны. Ехали в кузове, глазели на окрестную тайгу. Помню, геолог Марк Сидоров – длинный такой, худой, кудрявый, жизнерадостный, всё анекдотами потчевал. А то вскочит, за борт держится рукой ( трясёт же на ухабах) и второй рукой тычет на кусты, кричит товарищам своим: «Медведь! Медведь!». И правда: в кустах мелькнуло нечто бурое. Побежало. Испугался мишка. Не машины, а человеческого голоса. Машины, когда она едет и двигатель работает, звери не боятся. А вот человека – побаиваются. Ещё раз Марк подскакивал, но уже с криком «Копылуха! Копылуха!». Самка глухаря сидела на березе возле дороги - прямо по ходу нашего движения. Большая такая. Красавица. Глаз не оторвать.

    “ЧЕБУРАШКИНЫ УШИ”

     Опубликовано: 3-04-2011, 13:38  Комментариев: (0)
    Это было, возле устья ручья Рогатого невдалеке от покрытого густым лесом горного хребта Борус на юге Ермаковского района. Время стояло летнее, июньское. Разбили геологи на ночь палаточный лагерь посреди горной тайги.

    Поздний вечер. Только что прошла гроза. А гроза в горах – явление особое. Ливень такой, будто вода с неба рушится живой прозрачной стеной. Молнии такие, что глаза на мгновение слепнут. Гром такой, что земля под ногами вздрагивает, а слух отключается, как при контузии. В общем, после всего пережитого сразу-то и не уснешь.

    И только отряд полевой угомонился в полусырых спальниках, только перестал обращать внимание на неистребимый комариный звон, как в том углу палатки, где хранились харчи, послышалось некое деловое шевеление и сопение. Палатка была вместительная, четверо – двое геологов и двое полевых рабочих - умещались в ней свободно. И продукты в мешках, местами подмоченных ливнем, сушились здесь же.

    Неизвестные существа явно намеревались заняться исследованием, бережно уложенной провизии. При свете луны сквозь палаточное полотно явственно виднелась небольшая, но и не совсем уж маленькая, движущаяся тень. Мужики встрепенулись. Кто-то включил фонарик. Точно! На мешке с крупами прямо возле костлявых ступней ступней немало повидавшего в кочевой жизни геолога-полевика, ошалело выбравшегося из своего спальника, сидело никому неизвестное животное.