Однажды Лана нашла волшебную палочку. Она сразу же догадалась, что палочка эта - непростая. Ещё бы. Возле неё на квадратной бумажке так и было написано «Волшебная палочка», а ещё там цена стояла «100 рублей». Продавщица отдела волшебных игрушек сказала, что палочка – последняя, потому что все остальные волшебные палочки уже проданы.

У Ланы не было 100 рублей и вообще нисколько не было, зато она ходила в садик, и была уже очень взрослой девочкой, только денег ей почему-то никто не давал: ни папа, ни мама. В детский магазин она сегодня пришла с мамой, но мама в деньгах ей отказала и сама тоже волшебную палочку покупать не стала, потому что сто рублей за какую-то палку – это дорого.

Лана в ответ так сильно обиделась, что даже расплакалась, выбежала из магазина и пошла - куда глаза глядят, пока ноги несут. И встретился ей старенький лысенький старичок с хитренькой такой улыбкой. Он уже всё про Лану знал и про волшебную палочку тоже. Старичок сам был сказочным. Он достал из кошелька сто рублей и вручил их Лане, а сам сразу исчез.

Жил-был один умный, красивый, очень воспитанный, щедрый, мужественный, справедливый мальчик . Так про мальчика думала его мама. А во дворе про мальчика так не думали и звали его просто и честно – Мамадай.

- Мама, дай, дай, дай, дааааааааай! – орал мальчик с утра до вечера и тыкал пальчиком то в игрушку, то в шоколадку, то ещё во что-нибудь. И мама всё ему покупала, потому что не умела отказывать своему ребенку ни в чем. Глаза у мамы были вечно усталые, робкие. Она думала как бы ещё угодить своему дитятке, как сделать его счастливым. Но Мамадаю для счастья всегда чего-то очень не хватало. Потому что как только у него появлялось то, чего ему не хватало секунду назад, как он тут же переставал этим интересоваться.

Однажды прекрасным летним вечером Мамадай смотрел в окно и скучал. А за окном солнышко уже спустилось с неба, и только на горизонте ярко светилась длинная золотистая полоска заката.

Самая болтливая часть человека – это, конечно, ноги. Не верите? Посмотрите на небо, вон туда. Видите луну? Не видите. Ну и что? Так и должно быть, луну же днём почти никогда никому не видно.

Вот поэтому они там и прячутся: два мальчика и девочка. Сбежали с уроков – прямо на луну. Она же невидимая, вот и они невидимые вместе с ней. Сидят на самом краешке луны, на нас с вами смотрят и ногами болтают. И ноги у них при этом очень преочень болтливые. Так откровенно болтаются, что их даже учительница математики разглядела. Искала она ребятишек, искала, голову подняла и увидела среди бела дня звёздный свет. Это она так по ошибке сначала подумала, что звёздный свет увидела, а потом догадалась, что это чьи-то детские пятки сверкают и болтаются посреди неба...

Жили-были дети. Маленькие дети и побольше, но всё равно – маленькие. Жили они в разных городах, деревнях и даже в разных странах. И все они были очень-очень непослушными. Бабушку дразнили, с дедушкой капризничали, маме постоянно перечили, а папе сначала показывали язык, а потом прятались от него долго-долго. Хотя на самом деле он их и не искал совсем, просто огорчался немножко, но виду не показывал: он же – папа!

И так они всех замучили, эти дети непослушные, что однажды глубокой тёмной ночью, когда совсем уже наконец-то угомонились, по всей земле вдруг сразу и отовсюду пополз плотный густой туман-туманище…

А потом сквозь него медленно проступило солнце. И все непослушные ребята вдруг оказались на необитаемом острове посреди моря-океана. Они выбежали на берег, а там только волны шумят, да песок шуршит. Покричали-покричали: никого… Тогда побежали они в лес до самой середины острова. Долго звали родителей своих: только листья шелестят в ответ… И на другую сторону до берега добрались. И там то же самое. И вот один храбрый мальчишка решил взобраться на самую высокую гору, которая была на острове, чтобы крикнуть оттуда. Вдруг мама откликнется? Вдруг папа услышит?…

Жили-были две слезинки-близняшки, каждая в своём глазу. Жили они, не тужили, и не только не знали, что у каждой из них есть сестричка, но даже и не подозревали, что сами-то они есть. Ничегошеньки они не знали и были счастливы.
Но однажды глазки сильно-сильно заморгали, крепко-крепко зажмурились, и скатились слезинки к самым краешкам глазок, а потом не выдержали и побежали нечаянно. И вот добежали они до носика, а с него – до щёчек, а со щёчек – к уголкам раскрытого ревущего ротика, а оттуда – к подбородку. Подбородок был маленький, детский, слезинки увидели на нем друг друга, подбежали, обрадовались, поцеловались, обнялись и стали одной слезинкой, только чуть побольше.
Увидела слезинка далеко-далеко внизу землю да как прыгнет с подбородка, как полетит к земле! Упала она, растеклась немного и превратилась в тёплое солёное море, только очень-очень маленькое море, совсем маленькое, но всё-таки настоящее. Завелись в море рыбки всякие, хвостиками замахали, гуляют туда-сюда, от берега к берегу.

Один воздушный шарик очень расстроился. Он где-то услышал, что ещё при рождении его надули! Шарик решил выяснить: кто его надул. Разобраться раз и навсегда: зачем это шариков надувают? И кто это вообще придумал, что без надувательства жить нельзя?
- Вот найду того, кто меня надул, и всё ему обратно верну. Мне чужого не надо! – возмущался шарик. Пошел искать. По дороге пытался даже сдуться от возмущения. Ничего не получилось. Нитка мешает. Этот, которые его надул, хорошие узлы вяжет, никак не справиться. А, может, он моряк? Морские узлы – это ого-го! Никто, кроме моряков такие не делает.
Добрался шарик до моря. Видит: корабль плывёт морской, настоящий.
- Эй, там, на корабле! Ну-ка, признавайтесь: кто меня надул?
- А чем надували? – интересуются на корабле.
- «Чем-чем»! Воздухом! Чем ещё-то?!
- Ну, это не к нам! У нас флот морской, а не воздушный! Мы тут ни при чём!
Ясненько. Полетел шарик выше облаков, воздушный флот искать. А навстречу как раз самолет. Мимо прошмыгнуть пытается.
- Кто тут меня надувал? Быстренько говорите, пожалуйста!

Однажды кондулья пришла к алгену и говорит: " Я уже не такая, сделай меня молодой". Алген подумал и что-то сделал. Видит кондулья: а у неё крылья вместо рук.
Только она захотела ругаться, а крылья её уже далеко унесли. Носили её крылья высоко-высоко под всеми облаками, и над дивными землями, и над бурными водами. И всюду видела она разное: и грустное, и веселое тоже.
И забыла кондулья все свои ругательные слова, потому что стала теперь молодой и красивой, алгеном стала она теперь. Летала, летала - пока опять с тем же алгеном не встретилась.
Улыбается алген бывшей кондулье. "Хорошо тебе?" - спрашивает он её. "Хорошо, " - отвечает она ему и тоже улыбается. Поговорили они о том, о сём, а потом кондулья взмахнула крыльями и улетела к самым звёздам рассвет встречать. И остался алген один, и встал он с камня, на котором сидел, пока кондулья рядом была, огляделся, вздохнул, взял в руки посох и пошел, старенький, на свет в ближней деревне…

- Мам, а откуда берутся ангелы?
- Все детки – ангелы, сынок. Они такими рождаются у мамы с папой.
- Значит, и я ангел?
- Да, сынок, когда родился и ты был ангелом.
- А потом? Я теперь кто?
- Теперь ты просто человек, многие потом становятся людьми.
- А у меня что: и крылышки были?
- Нет, сынок, они у ангелов потом отрастают.
- А я на картинке и у маленьких тоже видел.
- Те маленькие, у которых есть крылышки, на небе живут. Им ведь крылышки даются не просто так, а чтобы летать…
- Мам, а непослушные дети, которые шалят, они тоже ангелы?
- Не совсем. Они скорее уже маленькие непослушные люди, которые раньше были послушными крохотными ангелочками

Жил-был Ланкин детский халатик. Розовенький такой, пушистый, теплый. Перед сном после купания в ванне Лана всегда его надевала. И вот он сразу к ней как прильнет, как обнимет, как начнет радоваться, что они теперь вместе. А Лана в нём то рисовала, то с куклами играла, то сказки перед сном слушала. Так им хорошо было вместе. Халатику интересно: что Лана ещё выдумает, а ей уютно и тепло.
Потом Лана вешала халатик на плечики и оставляла в уютном детском шкафу до самого утра. Халатик был послушный. Тут же засыпал. И снилось ему розовое нежное утро, когда Лана просыпается и начинает собираться в садик. Она всегда сама открывала шкафчик, доставала оттуда дневную детсадовскую одежду и каждый раз невзначай задевала руками свой халатик. И тут же нежно гладила его ладошкой: потому, наверное, что он был очень приятным наощупь и напоминал маму. Халатик замирал от счастья, а потом весь день вспоминал эти мгновения и ждал свою хозяйку. И была она ему дороже всех сказочных принцесс на свете.
Однажды вечером, после садика у Ланы обнаружился жар. Девочка приболела, её не стали купать, положили в постель в ночной сорочке, дали ей на ночь лекарств, горячего чаю с мёдом, а потом укрыли толстым одеялом и велели не вставать.

- А тигры разговаривают?
- Конечно. Только у них свой особый язык – тигриный.
- Знаю-знаю! Они рычат громко, вот так : «Рры! Рры!»
- А вот и нет! Так они только ругаются или жалуются, когда в лесу страшно: ночью, например, или во время грозы… Или когда их обидели, а пожаловаться, чтобы пожалели, совсем некому. Вот они тогда и рычат от глубокого горя и волнения. А когда просто так – они совсем не рычат.
- Что же они делают? Говори скорее, а то уже я буду рычать и плакать. Ну, пожалуйста! Нас ведь, маленьких детей, обижать нельзя, правда, папа?
- Правда. Никого обижать нельзя. А уж вас, маленьких, совсем стыдно. Так и быть, скажу тебе по секрету. Тигры, когда разговаривают, то не рычат, а урчат.
-Это как?
- А так. Знаешь, как будет по-тигриному «здравствуйте, как ваши дела?»
- И как?
- Ур-ур-уррр..