«Под небом голубым есть город золотой
С прозрачными воротами и яркою звездой…»

Три года она пересекала континенты, моря и океаны . Вокруг неё - ревели ветра, грохотали пушки, горели деревни и города, плакали дети, свистели пули, гремели оркестры, а над черной пустыней Гоби вставало раскалённое солнце. А она всё ехала и ехала – через Сибирь, через Монголию и Китай, и по Тихому, и по Индийскому океанам, ведомая непостижимой, необъятной, нездешней силой.

Она любила людей. Она очень любила людей. Она так беззаветно любила их, как, наверное, мало кому счастливится любить…
Бог не дал ей познать радости материнства. Она смиренно приняла Его волю.

У неё был муж, которым она дорожила, как бесценным сокровищем, отдаваясь своему чувству без остатка. Он был ей ближе отца с матерью, дороже ребёнка, он был для неё всем – её небом, её землёй и водой…

Одному мальчику очень, очень-очень-очень-очень-очень-преочень нравилась девочка из соседнего класса. И ему очень хотелось, чтобы она его тоже хотя бы немножечко полюбила. Но девочка его не любила. Совсем. Это была ужасно честная девочка, когда дело касалось таких вопросов, поэтому она сразу сказала мальчику всю правду и тут же сбежала с уроков с другими мальчишками в кино, где в темноте можно гыгыкать, грызть семечки на пол и просто потихоньку баловаться, щипаться и тискаться.

Мальчик грустил. Он всё ждал чего-то, надеялся на что-то. От билетов в кино на следующий раз девочка отказалась. Ответила, что собирается учить уроки и торопится домой. Мальчик поверил. Любящие всегда верят. На самом деле девочка зашла за угол дома и побежала к речке, до самого вечера она то бросала камушки-«блинчики» по воде , то качалась на качелях, то ела мороженое в парке - с теми же прогульщиками-одноклассниками.

Вот так они и жили. Когда начались вечеринки с танцами, девочка танцевала со всеми, кроме него. Куда бы он ни приглашал её – в театр, в цирк, в музей или даже на концерт её самой обожаемой рок-группы, она непременно находила повод не идти с ним никуда. Каждый день он приносил ей свежий букет цветов, но она даже в руки их не брала. Тогда он стал складывать эти букеты у порога её квартиры. Она просыпалась, открывала дверь, видела на пороге цветы и с тяжким вздохом выносила их на помойку.

Ну, кто ты такой? Кто ты без нас, твоих родителей? Что ты о себе возомнил? Всю жизнь на всём готовеньком, папа с мамой для тебя старались, ничего не жалели, чтоб всё у тебя, дорогой сыночка, было в лучшем виде! И вот результат! Вот она - твоя благодарность! Куда ты собрался? «Комсомолец-доброволец» выискался! Ну, какой тебе Крайний Север? Ты же дохлик несчастный! Всю жизнь: что хотел – ел, как хотел – одевался, куда хотел учиться – туда тебя и поступили, на ком хотел – на той и женили. Жену бы пощадил, самодур, – на пятом месяце, между прочим.

Ты же из семьи потомственных большевиков-ленинцев! Дед твой в гражданскую чудеса творил! Я, отец твой, из кожи вон лезу, стараюсь! А ты? Побойся Бога! Взял бы я тебя сейчас инструктором в райком, годика через полтора был бы ты уже третьим секретарем, а там – сам знаешь, дорожка пряменькая. Вот тогда, пожалуйста, хоть куда лети – хоть на Крайний Север. Только тогда ты и сам не поедешь. Некогда станет, потому что к тому времени дурь-то из головы выветрится. А то, ишь ты: юность, видите ли, взыграла!

На подоконнике в глиняном цветочном горшке росла китайская роза. Некоторое время назад она начала цвести ярко-алыми крупными цветами. Китайская роза хотя и называется розой, однако, выглядит совершенно не так, как обыкновенная. Цветки её похожи на старинные граммофонные трубы с высоким тонким пестиком в самой середине. Листья у растения широкие плоские, колючек ни на стволе, ни на веточках нет.

Цветёт китайская роза, улыбается солнечному свету распахнутыми во все стороны «граммофончиками». А по дому дети бегают, в догоняшки играют. Весело ребятишкам. Хохочут. Вот кто-то на балкон выбежать захотел, рванулся. А другой его за рубашонку схватил, не пускает. И-эх! Оба не удержались, упали, и, падая, зацепили руками загребущими горшок с розой.

После операции практически всем назначают уколы. Мне тоже. Три раза в день надо ходить в процедурную. Мне лично назначено по шесть уколов в сутки. Два за одну процедуру.

Медсестра смотрит мне в лицо, спрашивает фамилию, ищет в журнале мою строчку. Все однообразно. Вроде бы несложно запомнить меня за несколько дней, но вопрос упорно повторяется.

«Вы кто?» - в очередной раз спрашивает она сегодня рано утром. Спросонья вопрос застает меня врасплох. В самом деле: а кто же я? «Человек», - тихо отвечаю медработнице.

Жил в одной деревне свой дурачок. Вся деревня им гордилась, потому что теперь не как в старые времена, теперь дурачков в деревнях мало. На всю округу такой дурачок был один. Многие приходили из неблизких даже мест просто так на дурачка посмотреть.

А он как заметит, что его смотреть идут, тут же приосанится весь, рубаху поправит, ремешок подтянет, на голову свежий дурацкий колпак с блестящими бубенчиками надевает: милости просим! А подойдут: он уже приплясывает от удовольствия и поёт о чем-то непонятном своим дурацким голосом. И все довольны были, потешались над дурачком от души. А как потешатся, семечки погрызут, пощелкают, так и домой возвращаются.

И дурачку хорошо жилось, все его жалели, угощали леденцами-монпасье. Дурачок слово это выговаривать не умел, а сласти страсть как любил. Ходит за кем-нибудь и канючит одно и то же: «Дай мампасе, дай мампасе, дай-дай-дай». Пока не дашь – не отстанет. Вот все и давали, что ж поделаешь, если жизнь такая.

Жил-был учитель математики. Очень начитанный, интеллигентный такой. А то ещё он был тайным сыном последнего царя. Так он о себе хорошо рассказывал, но не всем. На уроках математики он сообщал удивительные вещи из истории: про Евклида, про Платона, про Цицерона.

А ещё он помогал заниматься тем ребятишкам, которые хотели услышать ещё больше про исторические личности. Таких он приглашал домой, и там вместо математики они могли услышать много разных занятных историй.

Когда дети подросли, учитель рассказал им о французской революции, о свободе, равенстве, братстве, читал наизусть Пушкина и Шекспира. Ребятишки были в восхищении.

И вот, однажды, они заметили, что в стране, где они живут, не хватает демократии, а свободы вообще нигде и ни в чем нет. Учитель математики спел для них «Марсельезу» на французском языке, который он тоже знал так же хорошо, как английский, немецкий и итальянский. Учитель был очень большим умницей. Ученики любили его беззаветно и во всем ему доверялись.

Одному мальчику купили аккордеон. Мальчик был маленький, а аккордеон большой, очень большой, очень-очень… Поэтому мальчику из-за аккордеона ничего не было видно. И люди тоже его не видели. Всем казалось, что аккордеон сам по себе играет.

Мальчик ходил в музыкальную школу. Там он должен был научиться играть на аккордеоне ещё лучше. Так думали родители мальчика. Но когда он приходил, учителям казалось, что аккордеон сам по себе пришел: мальчика-то совсем не было видно, потому что он всегда находился где-то с другой стороны, а то аккордеон упадет.

В глазах у мальчика появилась грустинка. Ему так хотелось видеть мир! А ведь мир – это не один большой аккордеон, правда же?

И вот однажды мальчик вышел из дома вместе с аккордеоном, но не пошел в хорошую музыкальную школу, а пошел в соседний уютный подъезд, прикрылся там в уголке аккордеоном и уснул в печали.

Он постоянно шагал не в ногу на уроках начальной военной подготовки. Ненарочно. Так получалось. Ну, и всё остальное так же неправильно выходило, то есть, военрук его терпеть не мог. Зато пацанам это нравилось: они ржали и над ним, и над тем, как злится военрук.

Учитель истории третий год мысленно называл его «паршивой овцой». Сначала в конце урока, когда до звонка вот-вот уже, а новую тему вроде как успел рассказать, он ещё наивно произносил обыденную фразу «вопросы есть?», но очень скоро перестал это делать. Потому что «паршивая овца» уже тянул руку с вопросом. Да с таким - каждый раз, что звонок на перемену уже ничего не значил. Потому что этот несносный негодяй впивался своими вопросами, как клещ, нудел и таскался всю переменку за улепетывающим учителем.

«Господи! Как ты меня заколебал, умник чёртов!» - думала, глядя на пытливого мальчика, учительница физики и в очередной раз прилагала изуверские усилия для изображения на своем лице того, что, наверное, когда-то было человеческой улыбкой.

А ведь это она когда-то в третьем классе, на правах классной руководительницы, забрала его с урока математики в шестой класс на урок физики, где её шестиклашки только что заявили о том, что её задачки чересчур сложны для их возраста. У них на глазах она задала те же задачки этому умнику из третьего «В». И он решил их, тут же, не сходя с места, устно. Без доски и без бумажки.

Он ушел на войну ясноглазым майором. На прощание, стоя уже на пороге, вдруг торопливо обернулся и, бодро улыбнувшись, сказал жене и сыну: «Ждите меня с победой. Я обязательно вернусь»… Честно говоря, в душе он радовался: впереди маячили медали, ордена, фанфары, быстрое продвижение по службе, может быть, даже служебная квартира в столице.

Через месяц армия рассыпалась, словно пепел на ветру… Приграничный городок, где до войны жила его семья, оказался в руках врага. Всех военных, попавших в плен, его правительство заранее объявило предателями, их ожидал суд трибунала – скорый и беспощадный. Тем более – офицеров. Враг тоже не щадил пленённых командиров, не только уничтожая их в первую очередь, но и охотясь за офицерскими семьями. Выбор у майора был невелик: либо погибнуть, либо оказаться в плену. Он никогда не был трусом, но погибать славной смертью героя не стал. Не стал, потому что нужно было найти, защитить и спасти жену и ребёнка. Он переоделся в простую солдатскую форму и сдался, чтобы выжить и совершить побег, и совершить его так, чтобы ни одна даже случайная пуля не оборвала его планы: иначе – какой смысл: где и как умирать…