Доверьтесь мне! Доверьтесь мне скорее! И вы увидите: именно я вас обязательно не подведу! Я всегда такой. Я кого угодно не подводил. Даже если очень надо подвести: не надейтесь, у меня не получится!

Доверьтесь мне немедленно, остальное - не ваша забота. Я уж сам по полной программе. Никаких поблажек никому. Как приём пищи. Такую кузькину мать устрою, закачаетесь. Всех заставлю звереть, в угол загоню и заставлю… Днём и ночью ни дна, ни покрышки, весь, как заведённый: дым из ушей, пар изо рта. Вот я какой!

Разойдусь - живьём ко мне лучше не подходи! Не поздоровится ни нашим, ни вашим. Каждый день ни свет, ни заря до изнурения всех изможжу. Кого угодно без штанов оставлю.

А теперь я бы хотел поднять бокал или хотя бы свободную рюмку, передайте, пожалуйста, сюда, вот спасибо, за самого дорогого на свете человека, самого достойного, самого мудрого, прозорливого, справедливого, щедрого, внимательного, неподкупного много раз, сам проверял, за нежного отца и счастливую мать нашего коллектива, за начальника моего отдела, вы все его знаете, потому что вы все из других отделов, а я его знаю ещё больше, потому что нас в отделе только двое и есть: он да я - его верный ординарец, его Санчо Панса, его Петька, его зам, его дыхание, его хлеб и вода, его адъютант, его Арина Родионовна и его мозги, в конце-то концов, - в одной кучке. Мужчины пьют стоя, гусары - с локтя! Но прежде, если мне позволит Всевышний, я бы хотел собраться духом и сказать несколько слов для каждого, кто его до сих пор почему-то не знает, не пойму откуда такие берутся… Вот он (показывает пальцем) сидит тут напротив меня и жует постоянно, посмотрите все! Дружно посмотрели на него все! Не бойтесь смотреть, когда ест – он не слышит. Говорят, кто как ест, тот так и работает. Обратили внимание? Вот он всегда такой: орёл, лев, настоящий разбойник нашего пищеблока! Если бы не он: встала бы пищевая промышленность, Но не даст он заснуть никому, никто не захиреет, не ослабеет, не потеряет контроль. Потому что он всегда у руля и плывёт на всех парусах из своего незамутнённого прошлого в будущее, покрытое мраком для остальных! Но только не для него. Звоните, спрашивайте, ответит всем, помянет каждого! Вот он, волооокий, взгляд свой мутный поднял от тарелки на нас, здесь столпившихся! Как выразительны эти глаза, эти брови, как они впечатляют! Вам и в голову-то не придёт, что он подумал сейчас, разглядев нас и, может быть, что-то услышав! Да, он слышит, наверное, видите, как насторожился! Вот такого его и люблю даже чрезмерно, по-моему. Нет, он ничего не сказал, это просто отрыжка такая.

Я виноват.

Я виноват априори, всегда, безраздельно, повсеместно перед всеми - и во всём сразу.

Нет казни, которой бы я не заслуживал, нет человека, который не имел бы полного права меня проклинать. Я испортил жизнь всем одновременно как только родился.

Я слишком много дышу, именно на мне стоит задуматься об экономии воздуха.

Я часто храплю во сне.

От меня много крошек на столе после еды, как бы я не старался их убрать.

У меня постоянно бывает по три носка в стирке (именно нечётное число почему-то).

Я трачу слишком много денег, потому что хочу всем сделать приятное.

Потом я остаюсь с долгами и никак не могу из них вылезти, и те, кому я делал приятное, говорят, что я слишком много трачу.

Одежда, как это часто случается, когда вообще происходит, выглядела лучше человека, покрытого ею. Впрочем, тому всё равно мочи нет, как было хорошо в ней. А ведь если мочи нет, то её нет никогда, то есть она всё время отсутствует, на то она и мочь, а не немочь. И при одной только этой мысли всё равно уже неплохо было ехать в автобусе и чувствовать, как люди вопреки воле своей озираются на тебя как бы ненароком и… - ты уже производишь некоторое впечатление на публику, хотя сам по себе, может быть, и не стоишь ни гроша. Примерно так чувствовала себя девушка Мими со вставными зрачками ярко-василькового цвета, нежно-сиреневыми волосами и колечком в ноздре, едучи в новой крутой фирменной куртке от модельного дома О’бальдини, купленной для неё по случаю дня рождения вчера на китайском рынке за полцены её тётей, инженером высшей категории, торгующей на том же рынке жареными и солёными семечками. «Вы меня купили – так терпите уже, » - сказала бы куртка, если б у неё были мозги. Но и их не было, а потому, скрипя свежей синтетической кожей, приходилось довольствоваться этим.

Ну, никак я драться с ними не хотел. Вы что, говорю, ребята, обалдели совсем, меня домой не пропускаете?! Я ведь уже почти дошёл, хоть и нелегко это было…Ну-ка, разойдитесь быстренько, пока я не рассердился. А они не расходятся. Стоят, где стояли, прямо стеной встали передо мной и стоят – человек, наверное, пятьсот или триста, не знаю сколько их там было... А, может, трое-четверо. Не считал. Я, когда злюсь, врагов не считаю. В общем, явно, что их больше. Хотя, я-то ведь тоже не один шёл. С компанией после пьянки по домам возвращались. Мужики наши спокойные, все как один на меня похожи. Мухи никто не обидит.

Эх-ма! Раз такое дело, то мы вам устроим сейчас, мало не покажется! Эй, мужики! Где вы там вошкаетесь? Айда, ко мне на подмогу! Обернулся к ним. «Эгей!»- говорю.. А сзади-то никого, одни деревья шумят в темноте… Выстроились позади и шелестят в потёмках. Сразу как-то не по себе становится, как вспомнишь это шелестение.

Автор любовно-детективного романа «Смертельное траханье» - Геннадий Хотелкин. Разумеется, «Хотелкин» - это псевдоним. Коллеги частенько зубоскалят над этим фактом: мол, своим псевдонимом Гена возжелал подчеркнуть не столько свою сексуальную активность или значимость, сколько простое желание иметь как можно больше денег любыми способами. На самом деле его настоящая фамилия гораздо проще и безобидней – Хотелко. Хотелок в селе, из коего родом отец сочинителя, - полдеревни. И все родственники. А вот Хотелкиных – ни одного.

Лицо у него - ровное, спокойное, взгляд плоский побарабанный. Поэтому он не избегает прямых, откровенных вопросов, невзирая на то, что там в них найдётся без стыда и совести... Он на них просто не отвечает никогда. И это лишь разжигает любопытство. А ведь давно известно, что именно любопытство чаще всего вынуждает человека совершать необдуманные, идиотские, а то и смертельно опасные поступки. Покупать романы Хотелкина – одна из подобных, хотя и не самых ужасных по последствиям глупостей. Конечно, покупать просто туалетную бумагу – гораздо дешевле и удобней, но ведь не всем же запретишь жить как попало...

А вот и она – Тупая Мирза. Добрели наконец… Одни говорят, что Тупая Мирза – это падь, другие – что елань. Две большие разницы между прочим, хотя, может быть, и те и другие правы. Потому что на деле никакой Тупой Мирзы нет. Куда бы мы ни пришли – ни о чём таком там и знать не знают. Я вот считаю: Тупая Мирза – состояние души. Наверное. То есть, никакой физической опасности не представляет.… Хотя, может, и зря я так думаю. Кто ж её знает, Мирзу эту Тупую.

Да тут прямо за ноги иногда сносит. Не веришь? Ну, и ладно Ты только послушай, что я скажу! «Жил-был поэт. Раз-два – и нет поэта. Как так: пуф-пуф, чак-чак, могло случиться это?» Ну, что? Страшно, не правда ли? То-то же. Главное: в ней находясь, помнить о главном, только вида не подавать:
Например: чем чаще мы навстречу, тем больше всем должны.

Или: чем меньше говоришь, тем внимательней слушают.

На худой конец: чем красиво и сразу насмерть, лучше уж нехорошо и подольше...

Хотя, может, это и не важно. Определенного-то всё равно ничего нет.

М-да…Скажем прямо: не Геракл и не Ахиллес….

У тебя тоненькие ножки и громадное брюхо. Тем не менее, при слове «гимнастика», ты, подобно Геббельсу, готов схватиться за пистолет. Женщины на тебя давно не клюют. Они не сумасшедшие. Ну, кто на тебя может клюнуть? Разве что отпетый извращенец и мазохист? Но тебе-то это зачем? Не нужно тебе этого.

Ты пристально вглядываешься в зеркало, пока никто не замечает, готовый немедля шарахнуться в любую сторону, как безобразная летучая мышь, которая всегда ни при чём. Ну, что ты смотришь туда? Там ты. Да – да, именно такой, какой есть. И ножки твои, и ручки. Дрючки. Твои. Что вырастил, то и имеешь. Носи теперь, Ермолай Дормидонтович. Ты навечно пристегнут к этому мешку. Как к парашюту, который не раскрылся и, дай-то Бог, не раскроется.
Что мы будем пить? Что мы будем есть? Заказывай. Не стесняйся. Кого стесняться-то? Тут все тебя знают. На раздаче ты всегда номер один. Никто не обслуживается, пока не удовлетворили тебя. Это закон. Брысь под лавку, мелочь костистая! Худоба диетическая. Тут МЫ кушаем! Понятно? Впрочем, никто никогда не вякнет. В столовой равных тебе нет! На весах тоже.

Ах, где бы мне выпить, где выпить, где выпить-то, где? Ах, праздники скоро, а я всё не пьяный, всё негде, всё не с кем и в долг не дают. Ну, и ладно. Какое здоровье? Чего уж смеяться? Зачем оно надо? Где выпить бы, где, а? Вот были бы мысли, умел бы я думать, я думал бы много на разные мысли об этом бы думал… ну, где бы я думать-то мог, если выпить-то негде!!!! Чу, слышу «дынь-дынь» колокольчики где-то звенят! О-о! Она! Дорогая! Она! Чует сердце! А сердце – вещун-вещунидзе-вещунькин! На слюни сейчас изойду! Ну, скорее! Чего же ты медлишь?! Я здесь, Инезилья, с гитарой и шпагой, с огромною шпагой, с малюсенькой шпагой, со шпажкой гранёной в руках! Я твой дембель, фельдфебель я твой, тьфу, вот привязалось! Твой рыцарь, майн гретхен! Дер хабе цвай-драй! Иди же! Иди же скорей в мою глотку сухую! Да так, чтоб продрало! Чтоб было не стыдно ! Чтоб «у-у, как нажрался» шипели бы в спину соседи-собаки такие! О, дай мне нажраться и свинтусом быть и не помнить, не помнить, не помнить старух вездесущих, ментов окаянных и этот бомжатник огромный, холодный, где выпить-то не с кем. Да, где же тут выпьешь?!

Следят отовсюду, доносят, глаза вон какие, глазищи к спине прилепились и смотрят и смотрят, чего-то там шепчут губами своими. Аж, вздрогнул: вот ужас какой! Эти мокрые губы! Опять со спины да на шею! Не надо! Щекотно! Уймитесь! Уймитесь! Ужо вам! Ужо вам сказал! Повторяться не буду! Вот выпью – натерпитесь. Я вам сказал: обещаю! Натерпитесь. Криком реветь вас заставлю. Попрыгать заставлю. Вот то-то же. Уф, присмирели…

Жил в деревне Ворогово на берегу Енисея водитель по имени Колька а по фамилии – Тихоня. И до того он не соответствовал значению своей фамилии, что многие начинали улыбаться от одного её произнесения вслух. Какой там тихоня! Живчик и балабол каких мало! В селении все друг друга знают, потому никто на Кольку никогда не обижался. Посмеивались только, когда заводил он свою волынку да приседал на уши очередному заезжему кренделю.

Как-то раз устроился Колька на предприятие, работающее ещё севернее, в Бору, на устье Подкаменной Тунгуски. И направили его туда зимней автодорогой на «Ниве-Шевроле» с какими-то деловыми бумагами. Дело было к весне, ехать одному да ещё таким, прямо скажем, не самым простым путём Кольке показалось скучновато.

Не долго думая, Тихоня принялся уговаривать ехать с ним свою соседку Светку. Глядя на её мощные формы можно было сразу сообразить, что коварных намерений у Кольки не было. Ему действительно, ну, страсть как хотелось иметь рядом чьи-нибудь уши для своих дорожных бесед.