Жил-был бычок – белый бочок.

А другой бочок у него был чёрный. Так он и жил: одна половинка белая, другая нет. И вот идёт бычок – белый бочок, идёт себе, качается, вздыхает на ходу, думает, как обычно, что сейчас досочка закончится, а тут навстречу ему - другой бычок.

Нет, он такой же в точности, только бочок у него черный… Так его и зовут – черный бочок! Белый - у него тоже есть. Только с другой стороны.

Повстречались бычки и не могут разойтись. Надо, чтобы кто-нибудь первым дорогу уступил. А кто первым начнёт? Бычки добрые, оба хотят быть первыми. Ну, как тут уступишь?

Кто-то должен отойти в сторону. Тогда можно будет пройти по доске вперёд, до конца, там развернуться и в обратную сторону по доске пройти. Тогда дорога освободится, и другой бычок сможет по ней свободно перейти и сказать «спасибо» уступившему за его доброе сердце.

Иначе никак ничего не получится. Думали, думали бычки: а в сторону-то отойти невозможно: там доски нет. Там вообще ничего нет. Художник не нарисовал ничего – вот ничего и нет. Бычки-то нарисованные были.

Ехали из деревни три мужика на телеге. Весёлые, с песнями. Вдруг слышат, как в придорожных кустах бьётся кто-то. Да, страшно так бьётся, аж, подходить боязно.

- Эй! – кричат мужики, - ты кто? Может, подсобить, а??
- Сердце я, - слышится в ответ, - бьюсь тут давненько. Да всё бестолку. Езжайте, мужики, своей дорогой. Не мешайте мне. По-хорошему прошу.

Мужики переглянулись. Кивнули голосу незнакомому и, айда, назад в деревню. Разбежались по своим избам. Думу думают.
Ничего не удумали. Вечером собрались возле речки. Как так? Не может сердце само по себе разговаривать и биться. Должен кто-то ещё там быть. А вот кто? Что за человек такой, у которого сердце само по себе говорит?

Жил один богач по имени Несмет. А богатства у него и впрямь были несметные. Бывало, спросят его: «И откуда у тебя, Несмет, столько всего и не убывает никогда?» А он усмехается: «От чёрта,» - говорит - «От кого ж ещё-то? От него самого». Съездит Несмет на ярмарку – продать или купить чего-нибудь: никогда в накладе не останется. Выйдет на речку рыбу ловить: вся рыба его. В лес на охоту пойдёт: добыча сама навстречу выбегает. Ну, что тут поделаешь! Злятся, конечно, другие люди, что не их это всё, а только весь фарт на его стороне...

Раз встретился ему в дороге старичок ненашенский: грязненький, с клюкой, ноги босые, натруженные: издалека, видать, шёл. «Здрав будь, мил-человек!» - говорит старый Несмету, а тот в сторону отворотился, вроде как не замечает даже. Второй раз старичок поздоровался. В третий. Не выдержал Несмет, разорался: «Что ты ко мне привязался! Попрошайка старая! Неча мне здоровья желать, обойдусь, у меня его и так хоть отбавляй! На себя бы поглядел: каков ты, а каков я!» Обиделся старичок. Ничего не ответил. Только поклонился до земли, так, словно подобрал с неё что-то.

Шли калики перехожие по дороге. А потом и без дороги шли. По тропе.
А потом и без тропы шли. По звезде путеводной.
А потом и без звезды, без тропы, без дороги всё шли и шли куда-то
и песни пели.

Вечный рыцарь Лилиеншпагер любил объезжать свои владения. У них в роду так уж заведено было: - Война, война и ещё раз война. Потому времени на объезд всяких там владений не хватало и на всякий случай вообще запрещалось, а значит, объезжать владения было приятно. Потому что запретный плод – это запретный плод.

Вдруг слуги увидели зайца и тут же дали за ним стрекача. Лилиеншпагеру стало нехорошо. Как можно такое? Нет, нет, нет, зайцы – это уже не модно, это дурной вкус! И тогда он поехал дальше. А тут и владения кончились. Настроение испортилось. Подул ветер, и загремел гром. Этого ещё не хватало. Настроение испортилось ещё раз. Лилиеншпагер надулся на всех. Кстати, погода успокоилась. «Пора и честь знать,» - подумал Лидиеншпагер и собрался на войну. Тем более, что сделать это было нетрудно, поскольку свои владения кончились, зато чужие только начинались. Он ещё немножко постоял на месте и тихонечко вторгся на чужую территорию. В кустах послышался громкий треск и раздались азартные крики, перемежаемые крепкими выражениями. «Вот и враги сразу нашлись,» - подумал Лилиеншпагер и с наслаждением вынул из ножен длинную шпагу. Из кустов выскочил заяц с ошеломлёнными глазами на поллица.

Идут три мужика заре навстречу.
- Здорово, мужики? Куда путь держите?
- Заре навстречу идём! Хотим весь мир перевернуть! Как в песне поётся!
- Зачем?
- Как зачем? Чтоб все счастливы были, чтоб всё стало хорошо, а то всё нехорошо как-то, кругом жалуются, бедствуют. Перевернем мир – и всё в порядок придёт.
- А точно?
- Как же не точно: раньше ведь всё так и было, говорят. Когда нас не было.

И пошли они дальше. Идут-идут заре навстречу, идут-бредут, бредут-ползут уже почти, - и никак до неё не добраться. И начался между ними спор: к той ли заре они направились, которая навстречу или всё же к той, которая наоборот – от них убегает? Стали голосовать. Проголосовали, как всегда: один – за, один – против, ну, а который посередке между ними стоял - воздержался.
Схитрить хотел: мол, если не воздержусь: или от того, или от этого достанется. Перемудрил, однако. Досталось от обоих!

Жила-была колбаса. Отдельная. Деловая. И все её любили: кто с хлебом и маслом, кто с сыром, а кто и так – вприкуску. Поэтому жила она недолго, зато всегда была свежей или старалась выглядеть как свежая.

Потому что несвежую её никто не любил, тогда она чахла, начинала болеть и становилась никому не нужной. Со старой колбасой, будь она хоть трижды отдельная и деловая, никто знаться не хочет. Свеженьких всем подавай. Аппетитненьких. А на колбаску в интересном возрасте даже смотреть не хотят, сразу морщиться начинают. Ишь, ты, какие мы разборчивые! Фу-ты, ну-ты!

Куда девается старая деловая колбаса, она не помнила, к тому времени у неё с памятью всегда нелады почему-то. Как уйдёт куда-то эта, как её… ага , память, как запропастится, так и не возвращается больше-то.

Но великая отдельная колбаса бессмертна. Каждый день она опять появляется на прилавках, свеженькая, молоденькая. Даже лучше вчерашней. Откуда она является такая, она тоже не помнит: у молодых-то память короткая. Им бы всё хвостом веревочным крутить перед покупателями, всё бы ценничком своим крутым любоваться! Ничего-ничего…

Решила одна неземная мышь пожить на земле. До этого она всё в книжке какой-то жила, про Землю читала, конечно, но что это такое – всё равно толком не понимала, вот и решила настоящей жизни попробовать. Шлепнулась посредине - на экваторе и воздух нюхает. Солнце жарит. Джунгли зовут. На небо глянула, там звёзды кружатся. А на земле перед ней часы с маятником, прямо на линии экватора стоят. Маятник ленивый такой, качается медленно, на ходу засыпает.

В одну сторону от экватора сдвинулась – вправо заносит, в другую – влево. Как на ногах устоять? Поползла вверх, к северному полюсу, остыть маленько надо. На полпути опять часы с маятником, только этот маятник уже другой – бодрячок шустренький: тык-тык, туда-сюда, туда-сюда. Бах-бабах! Батюшки мои! Охотники! Бегут за мышью и на ходу стреляют. Никак попасть не могут. Как ни стараются, а пули все равно правее мыши улетают. Вот повезло! Бежала, бежала – раз: впереди река. Левый берег низенький, шмыг с него в воду, плывёт, а правый – обрывистый. Еле взобралась. Ох, и устала.

- Знаешь ли ты: в чём смысл жизни? – медленно спросила мадам Жуть своего друга. Его звали Нехороший Гагаш. Он тут же насторожился, потому что не понял вопроса.
- Что случилось? Тебе плохо, да? – ответил он Жути, Она сразу обиделась и замкнулась в себе. Гагаш ходил, ходил вокруг: не пробиться. Жуть сильно замкнулась. Тогда Нехороший Гагаш решил схитрить и выманить её из себя, где она сидела уже минут двадцать.
- Дорогая Жуть! Ты – мой смысл жизни! Выходи из себя скорей, пожалуйста! А то я не знаю, что делать!
Жуть вышла и говорит:
- Хорошо! Если я – твой смысл жизни, то я тоже сделаю тебе подарок. Ты будешь моим смыслом жизни. Ты готов?
- Я готов, - отвечает Нехороший Гагаш, а сам не понимает, что теперь всё будет по-другому. Вот такой он простой.
- Если я для тебя – смысл жизни, то ты обязан меня беречь, потому что если ты меня потеряешь, то… это будет нехорошо. Как ты меня сбережёшь – это твоя проблема. А вот как я тебя стану беречь, я уже знаю.

Руками его не потрогаешь. На вкус не попробуешь. Но оно – живое. Такое же живое - как небо. Живое солнце. Вот оно переливается в радуге. А вот становится свечкой над горизонтом.. А вот – прорывается сквозь облака, прорывается, мутнеет и тонет в мареве… и опять прорывается. Пока не прорвётся окончательно. И тогда сияет, как улыбка. Простодушно так сияет, смущается и… опять сияет.

А вот ветер бросается в него песком и пылью. А вот волны рвутся к нему, насмерть разбиваясь о скалы. А потом - опять рвутся к нему. Потому что смерти нет.
Вот оно заходит за горизонт и сияет оттуда, из-под земли, цепляется лучами-пальцами за ускользающее истаивающее аметистовое небо. А вот – не заходит совсем. На Севере. Не заходит – и всё. О, какое упрямое! С характером!